«Музы наши сестры» (Пушкин и Вяземский)

O. Ю. Шокина

Тема «Пушкин и Вяземский»—одна из самых интересных тем в пушкинистике и в литературоведении вообще. Многие исследователи обращались к этой теме, и интерес к ней не случаен и закономерен.

Петр Андреевич Вяземский (1792–1878), поэт и критик, был одним из ближайших друзей Пушкина на протяжении многих лет. Познакомившись в 1816 году, они могли долго не встречаться, но не теряли друг друга из виду, общаясь, если не лично, то в письмах. Кроме взаимной симпатии, их связывала и литературная деятельность; более того, «не лишено вероятия утверждение, что стихотворения В<яземского> влияли в известной мере на выработку поэтики Пушкина.»[1]

Об истории личных и литературных отношений Пушкина и Вяземского написано немало. Тема их поэтического общения, диалога весьма популярна в литературоведческих работах. Такие исследователи, как М. П. Алексеев, Л. Я. Гинзбург, Ю. М. Лотман, В. Э. Вацуро, обращали свое внимание, как пишет Г. М. Фридлендер, «на ряд моментов взаимодействия мысли Пушкина и Вяземского и поэтической полемики между ними, как и наоборот—на перекличку тем, мотивов, форм отдельных их стихотворных жанров и произведений.»[2] В своей статье «Поэтический диалог Пушкина с П. А. Вяземским» Г. М. Фридлендер анализирует некоторые детали поэтического взаимодействия двух творцов. «Отношения ни на минуту не прерывающегося творческого диалога, соревнования, полемики не были, пожалуй, у Пушкина ни с кем из его поэтов-современников такими интенсивными, как с Вяземским. <...> Начиная с молодых лет Пушкин постоянно ведет в своих произведениях своеобразный поэтический диалог с Вяземским: в одних случаях это—согласие с ним, в других—спор, в третьих—развитие и трансформация в оригинальном и неповторимом “пушкинском” духе намеченных Вяземским, но трактованных иначе художественных тем и мотивов. С другой стороны, Вяземский в своих стихах также постоянно помнит о Пушкине, вступает с ним в перекличку, ориентируется на его поэтический опыт»—так Г. М. Фридлендер определяет отношения двух поэтов.[3] Конечно, тема «Пушкин и Вяземский» не исчерпана, и многие факты ждут своего исследователя.

Задача нашей работы—особый аспект отношений Пушкина и Вяземского, личностно-литературный, если можно так сказать, связанный с образом Музы, одним из основных и важнейших образов пушкинской поэтики.

Образ Музы не раз встречается в стихотворениях, в которых поэт пишет о своих друзьях, знакомых, литературных коллегах и противниках. Иначе говоря, в художественном пространстве некоторых пушкинских произведений образ Музы действует наравне и взаимодействует с образами реально существующих лиц, в том числе и лично знакомых поэту. Приведем несколько примеров из стихотворений такого плана разных лет создания и прокомментируем образ Музы в них.

Призыв «не забывать нежных муз», то есть не отказываться от творчества, звучит в стихотворении «К Батюшкову» (1814).

Но упоен любовью страстной,
И нежных муз не забывай!

В смягченной редакции стихотворения «Всеволожскому» (1819) поэт называет Н.В. Всеволожского, адресата стихотворения, одного из организаторов общества «Зеленая Лампа», «любимец муз»:

Прости, счастливый сын пиров,
Балованный дитя свободы,
Любимец муз, поклонник моды
И Терпсихоры и стихов !

Античные богини благословляют поэта и его друзей в стихотворении «Друзьям» (1822):

Так! Музы вас благословили,
Венками свыше осеня,
Когда вы, други, отличили
Почетной чашею меня.

В «Послании цензору» (1822), Пушкин называет адресата послания—А.С. Бирукова, члена Петербургского цензурного комитета—«угрюмый сторож муз», вкладывая в такое емкое определение все свое негативное отношение к усилившейся в то время цензуре:

Угрюмый сторож муз, гонитель давний мой,
Сегодня рассуждать задумал я с тобой.

Музы покровительствуют лицейской дружбе в стихотворении «19 октября» (1825), посвященном дню открытия Царскосельского лицея, который ежегодно праздновался выпускниками.

Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он, как душа, неразделим и вечен—
Неколебим, свободен и беспечен,
Срастался он под сенью дружных муз.

Вот некоторые примеры стихотворений, в которых образ Музы связан в художественном пространстве с образами реальных лиц. Но крайне редки стихотворения, в которых присутствует тема «родства» с Музой. Приведем соответствующие контексты.

Стихотворение «Мое завещание друзьям» (1815) можно отнести к жанру посланий. Поэтическое творчество, «служенье муз» было общим увлечением многих друзей поэта, к которым он обращается:

Пускай игривою толпой
Слетят родные наши музы;
Им первый кубок круговой,
Друзья! священны нам их узы...

Музы здесь «родные», их образ связан с творчеством, которое названо «узами муз».

В стихотворении «19 октября» (1825) есть пример описательной характеристики через образ Музы:

Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было,
Мой брат родной по музе, по судьбам ?

Поэт говорит о причастности своей и В. Кюхельбекера, к которому обращается, к поэзии, называя его «брат родной по музе».

Итак, мы имеем два стихотворения: в первом тема «родства» с Музой несколько абстрактна, так как стихотворение обращено не к конкретной персоне, а вот второе представляет собой «чистый» пример темы «родства».

И, наконец, третьим примером, где есть тема «родства» с Музой, является стихотворение «Из письма к Вяземскому» (1825). Приведем это стихотворение полностью в контексте соответствующей части письма: «Ради бога докажи Василию Львовичу, что элегия на смерть Анны Львовны не мое произведение, а какого-нибудь другого беззаконника... Дело в том, что Дельвиг более виноват, нежели я. Похлопочи обо мне, душа моя, как о брате –

Сатирик и поэт любовный,
Наш Аристип и Асмодей,
Ты не племянник Анны Львовны,
Покойной тетушки моей,
Писатель нежный, тонкий, острый,
Мой дядюшка—не дядя твой,
Но, милый,—музы наши сестры,
Итак, ты все же братец мой.

Variante ( фр. вариант ): Василий Львович тонкий, острый».[4]

Речь идет об «Элегии на смерть Анны Львовны» (тети Пушкина), написанной совместно Пушкиным и Дельвигом и оскорбившей чувства Василия Львовича своим веселым тоном. Потому и пишет поэт о большей «вине» Дельвига; он старался загладить свою вину перед дядей и посылал как парламентеров Вяземского и своего брата Льва.[5]

Итак, тему «родства» задает фраза «музы наши сестры». Какая же роль у образа Музы ?

Образ Музы в приведенном стихотворении участвует в особой мифологизации, в которую поэт «включает» не только себя, но и Вяземского, к которому обращено стихотворение. Мифологизацию мы понимаем как своеобразный поэтический процесс внутри произведения, в рамках контекста. Мифологизация является преобразованием жизненных реалий в поэтическом пространстве, где проводником служит Муза, связывая реальный и мифологический планы, а образ автора приближен к уровню образа Музы. В поэзии Пушкина сочетаются весьма различные темы, образы, мотивы, но в тех стихотворениях, где происходит мифологизация, и где присутствует образ Музы, мы не чувствуем неестественность соединений, так как именно Муза, которую поэт осознает как творческую часть своей личности, естественно соединяет реальный и мифологический планы.

«Музы наши сестры»—так поэт говорит о Вяземском и о себе. Это— приближение к мифологическому плану. А называние Вяземского «Аристип и Асмодей»—это и приближение, и удаление от мифологического уровня. С именами Аристипп (у Пушкина написание «Аристип») и Асмодей связано два художественных плана: первый план определяется восприятием имен как таковых, с их изначальной семантикой, приближая, таким образом, к мифологическому уровню, а второй план раскрывается при знании добавочного смысла имен, и он, напротив, удаляет от мифологии.

Итак, каков первый план понимания ? Аристипп (2-я пол. V в.— нач. IV в. до н.э.)—это древне-греческий философ, ученик Сократа, «учивший, что счастье заключается в наслаждении».[6] Асмодей—злой дух в библейской мифологии. Аристипп—не мифологический персонаж, а Асмодей не имеет отношения к греческой мифологии, к которой относятся Музы. Но здесь происходит настрой читателя на мифологичность контекста; имена, не мифологические, но относящиеся к временам отдаленным, настраивают на мифологический план. В сознании читателя эти имена ассоциируются с прошлым, настраивают на сообщение автора о событиях прошлого. Это относится к обоим именам, названным в рассматриваемом стихотворении, хотя с именем Асмодей дело обстоит несколько сложнее. Оно, в отличие от имени Аристиппа, все-таки относится к мифологии, хотя и не к греческой.

А вот второй план, предполагающий знание добавочных смыслов имен, уводит от мифологии. Известно, что Аристипп у Пушкина—это и нарицательное имя для человека, умеющего «наслаждаться жизнью». А Асмодей—это «прозвище П.А. Вяземского, данное ему в «Арзамасе» и заимствованное из «Громобоя» Жуковского».[7] Нарицательные значения способствуют уходу от мифологического плана. Иронический смысл употребления имен также удаляет от мифологичности. И, кроме того, поэт говорит «наш (курсив наш—О.Ш.) Аристип и Асмодей»: во-первых, использование местоимения «наш» вносит ироничность в обращение, во-вторых, посредством местоимения имена прошлого приближаются к настоящему, а это разрушает мифологический план.

Таким образом, поэт как бы не дает нам возможности полностью «погрузиться» в мифологичность контекста. И контекст также «не допускает» полной мифологизации. Первая строчка стихотворения совершенно не мифологична:

Сатирик и поэт любовный...—

так поэт обращается к Вяземскому. Затем идет как бы «приближение» к мифологизации:

...Наш Аристипп и Асмодей...

И тут же резкий переход чуть ли не к бытописанию:

...Ты не племянник Анны Львовны,
Покойной тетушки моей.

Затем снова обращение к Вяземскому:

Писатель нежный, тонкий, острый,
Мой дядюшка не дядя твой...

И вдруг опять обнаруживается «возврат» к мифологизации:

...Но, милый, – музы наши сестры...

Неожиданная концовка возвращает нас в иронический настрой основного плана стихотворения:

..Итак, ты все же братец мой.

Таким образом, мифологизация образа автора и образа адресата условна. Мифологический план не является основным в стихотворении, доминирует же план настоящего, реального времени. Ирония формирует настрой основного плана стихотворения и «снижает» мифологический план. Отметим, что образ Музы участвует в мифологизации в своей символике античной богини.

Можно посмотреть на это стихотворение с точки зрения характеристики через образ Музы. «Музы наши сестры»—эту фразу можно рассматривать как описательную самохарактеристику поэта, осложненную тем, что он говорит не только о себе.

Так или иначе, оба варианта связаны с идеей творчества. Хотя в первом случае образ Музы представлен в символике античной богини, он участвует в мифологизации, пусть даже условной, а «утверждение» «музы наши сестры» связывает образ автора и образ адресата с темой творчества, поэзии: ведь античные Музы были покровительницами поэтов. Это же и во втором варианте толкования образа: переносный смысл данной фразы равен называнию себя поэтами, творцами. Как мы уже говорили, это описательная характеристика, что менее типично, чем прямое называние поэтов, например, «друзьями музы».

Ю.М. Лотман приводит рассматриваемое нами стихотворение как пример «иронической игры», которая основана «на смешении реального и литературного родства», отмечая, что она, «у П<ушкина>, как правило, связывалась с образом его дяди В. Л. Пушкина».[8] Действительно, в данном стихотворении поэт говорит о своем дяде, но тема «родства» связана и с Вяземским, что для нас важно.

По поводу романа «Евгений Онегин» Ю.М. Лотман пишет о том, что «реально существовавшие и вымышленные герои соседствуют на равных правах, встречаются и влияют на судьбу друг друга. Это, с одной стороны, резко обостряет чувство условности текста...с другой—это же способствует обострению читательского восприятия действия как реально имевших место событий».[9] Приведенные слова можно отнести и к стихотворению «Из письма к Вяземскому», если считать муз «вымышленными героями».

Обратимся теперь к седьмой главе романа «Евгений Онегин»:

У скучной тетки Таню встретя,
К ней как-то Вяземский подсел
И душу ей занять успел.

В этих строчках из строфы XLIX седьмой главы, описывающих жизнь Татьяны в Москве, мы находим фамилию Вяземского. Это единственный жизненно реальный персонаж, если можно так сказать, встречающийся в вымышленном повествовании и, более того, действующий в этом повествовании и общающийся с вымышленным персонажем, то есть, с Татьяной. А ведь Татьяна—это и воплощение Музы поэта. Прослеживается некая связь Пушкина и Вяземского через Музу. По времени написания первым идет стихотворение «Из письма к Вяземскому»—это 1825 год. Седьмая глава писалась в 1827—1828 годах. В стихотворении Пушкин подчеркивает свою и Вяземского принадлежность к одним творческим сферам, используя «поверхностную» мифологизацию: «музы наши сестры». В седьмой главе эта творческая связь более тесна, ведь Вяземский «занял душу» самой Музе поэта. В процитированных строчках седьмой главы в вымышленном плане романа высвечивается некая полуреальная ситуация. Это небольшая проекция сцены восьмой главы, в которой уже сам поэт будет общаться с Музой-Татьяной. Здесь же Вяземский является как бы проекцией самого поэта, а в Татьяне мы предугадываем Музу. В вымышленном плане романа мы вдруг встречаем реальную личность, и, так как эта реальная личность, то есть, Вяземский общается с героиней романа, мы начинаем воспринимать эту героиню как более реальное лицо. Конечно, до этой сцены мы встречаем факты, говорящие о «реальности» Татьяны, например, слова автора «письмо Татьяны предо мною; Его я свято берегу». Но образ автора мы все-таки воспринимаем как несколько вымышленный и можем воспринять его связь с Татьяной как литературный, а не жизненный факт. А вот когда в контексте появляется «постороннее» реальное лицо, то это уже действительно связь с реальностью. Через «знакомство» Вяземского с Татьяной поэт приближает литературный план к реальному. Это открывает нам иной взгляд на героиню, и далее, при чтении восьмой главы, мы уже несколько «подготовлены» к игре образов Татьяны и Музы поэта, ведь сам поэт не встречается с Татьяной.

Почему именно Вяземский был выбран поэтом? Можно строить разные предположения. Как некий аргумент в пользу единственности выбора, можно рассматривать стихотворение «Из письма к Вяземскому». Вяземский—не единственный реальный человек, о чьем «родстве» с музами пишет поэт, еще ведь Кюхельбекер—«брат родной по музе, по судьбам». Но Вяземский единственный, «участвующий» в мифологизации, пусть даже и «поверхностной», условной. Этим, может быть, поэт выделяет его, и их особая творческая связь позволяет ему включить Вяземского в сцену с Татьяной как свою своеобразную проекцию. Кстати, интересно то, что именно Кюхельбекер, второй из двух «родственников» Пушкина по Музе, стал прообразом Владимира Ленского, «который, по первоначальной редакции, должен был быть “крикун, мятежник (мечтатель) и поэт”» и который «из Германии туманной привез презренье суеты, славолюбивые мечты, ученость, вид немного странной».[10] А ведь Ленский знаком с Татьяной-Музой и чуть было не стал ей родственником посредством женитьбы на Ольге. Кроме того, оба стихотворения написаны в 1825 году, что может быть не просто совпадением.

Конечно, это всего лишь предположения, хотя и подкрепленные некоторыми литературными фактами. А вот что касается фактов жизненных?

Ю.М. Лотман пишет о том, что «постоянная перемена местами персонажей из внетекстового мира (автор, его биографические друзья, реальные обстоятельства и жизненные связи), героев романного пространства и таких метатекстовых персонажей, как, например, Муза (персонифицированный способ создания текста)—устойчивый прием “Онегина”, приводящий к резкому обнажению меры условности. Мы сталкиваемся с самыми необычными встречами: Пушкин встречается с Онегиным, Татьяна — с   Вяземским», и комментирует последнюю мысль: «П.А. Вяземский с некоторым недоумением (курсив наш.—О.Ш.) сообщал жене 23 января 1828 года: “Он, шут, и меня туда ввернул...”».[11] Этот конкретный жизненный факт «недоумения» может говорить о том, что роль Вяземского была видна поэту, но не самому Вяземскому. Опять же это всего лишь предположение. Но нельзя не согласиться с Ю.М. Лотманом, что «принадлежность любого структурного элемента тому или иному уровню организации оказывается условной», ведь действительно трудно отнести в данном случае Татьяну к чисто литературному плану, а Вяземского к чисто реальному, их встреча действительно «необычная».[12] Она не вписывается в обычный ход романа как жанра, но вполне логична в пушкинском произведении.

В «Комментарии» к роману Ю.М. Лотман приводит причины «появления» Вяземского в тексте романа: «В седьмой главе автор сливает интеллектуальные позиции—свою и Татьяны. Общий разговор в гостиной для нее “бессвязный пошлый вздор”. Чтобы “занять душу” Татьяны, необходима беседа Вяземского—одного из умнейших людей эпохи и, в данном случае, авторского двойника».[13] Действительно, анализируемые нами строчки седьмой главы являются как бы сигналом к последующей «игре образов» восьмой главы. Комментируя строчку «К ней как-то В<яземский> подсел», Ю.М. Лотман цитирует слова самого Вяземского: «Эта шутка (курсив наш.—О.Ш.) Пушкина очень меня порадовала. Помню, что я очень гордился этими двумя стихами».[14] Видимо, такая реакция Вяземского, так же, как и слова из письма к жене, говорит о том, что замысел Пушкина был для Вяземского несколько неясен, тогда как восприятие своего «появления» в романе как шутки было вполне естественно. Сейчас мы видим, что эти строчки—не просто литературная шутка поэта, но характерно то, что Вяземский, судя по процитированным нами словам, не воспринимал их как важную смысловую часть общей поэтической структуры романа. Еще раз подчеркиваем, что подобные выводы являются гипотезой, но гипотезой, доказательства которой мы находим в жизненных фактах и фактах литературы.

Есть еще один интересный момент: в письме к А. Тургеневу от 25 апреля 1818 г. П.А. Вяземский пишет по поводу стихотворения Пушкина «Жуковскому»: «Стихи чертенка-племянника (курсив наш.— О.Ш.) чудесно-хороши».[15] Интересная «родственная» связь: в 1818 году Вяземский называет Пушкина «племянником», а в 1825 году Пушкин констатирует, обращаясь к Вяземскому: «итак, ты все же братец мой».

Итак, рассматривая тему «родства» с Музой, мы выходим на один из интереснейших аспектов личностно-литературных отношений Пушкина и Вяземского. Пушкин трансформирует художественное время и пространство, соединяя и разъединяя вымышленное и реальное, организуя текст, где мера условности становится весьма относительной. В этом отношении именно смешение литературных образов и реальных личностей в художественном пространстве является наиболее действенным методом. Через образ Музы происходит мифологизация отношений Вяземского и самого поэта, пусть даже и условная. С другой стороны, вводя Вяземского в литературный план, поэт придает большую реальность образу Татьяны, с которой общается Вяземский. Как мы уже говорили, образ Музы является одним из важнейших в поэтике Пушкина. Поэт подчеркивает свое «родство» с Вяземским через Музу, и, что еще важнее, Вяземский встречается с Музой-Татьяной в художественном пространстве романа как своеобразный двойник поэта. Эти литературные факты свидетельствуют об особом отношении поэта к «брату по Музе» в реальной жизни. Ведь человек, которого поэт так приближает к себе в литературном плане и в качестве своей проекции, должен быть в духовном отношении на той же ступени, или очень близко к ней, и Муза должна быть не чужда ему. Пушкин особо выделил Вяземского среди своих друзей, отведя ему роль «брата по Музе» и своего двойника в художественном пространстве. Знал ли это сам Вяземский ?

Институт филологии, РАН Новосибирск