Раскольников Ф. А. Статьи о русской литературе. Москва: Вагриус, 2002. 351 с. Тираж 1000 экз.

Цель книги подкупает своей искренностью—дать новую интерпретацию классическим произведениям русской литературы. Такова же и цель тысяч других филологов—найти нечто новое в хорошо известном, осветить какой-нибудь темный угол классического текста. И что ж? От этого цель не становится хуже или проще. Ф.А. Раскольников собрал в своей книге два десятка статей, расположив их по трем разделам: Пушкин, Девятнадцатый век, Двадцатый век. Так бесхитростно организуется логика книги. Удалось ли автору заинтересовать читателя-филолога своими изысканиями? Во многом—да, хотя и без разочарования не обходится. Чтобы дать представление о содержании этой книги, прибегнем к краткому обзору статей.

Итак, раздел первый. Автор сосредоточился на одном аспекте творчества Пушкина—его «духовном облике» (11), проще сказать—вопросе религиозности поэта. Ф.А. Раскольников стремится избежать обеих крайностей—советской идеологизированной точки зрения на принципиальную атеистичность Пушкина и концепции «новой школы» российской пушкинистики (В.А. Непомнящий, И. Сурат, М. Новикова и др.), согласно которой Пушкин сознательно пришел к признанию православия как высшей духовной ценности. Наблюдения над текстами «Ариона», «В начале жизни школу помню я...» и других стихотворений сводятся к анализу эллинистических элементов мышления поэта. Автор книги не выходит за рамки уже хорошо известных идей пушкинистов, о чем и сам говорит не раз (можно считать показательной для всей книги фразу: «Соглашаясь с этими соображениями, я хотел бы добавить...». Не обходится и без натяжек (например, анализ звукописи в «Арионе» поражает нечуткостью, как и фонетический анализ «Старосветских помещиков» во втором разделе). В Борисе Годунове Раскольников анализирует иррациональное начало (связывая его с идеями античной философии); той же идее подчинен разбор «Пиковой дамы» и образов преступников в творчестве Пушкина. Интерпретация «Пира во время чумы», «Сказки о золотом петушке» построена на выявлении основных синтезных узлов этих произведений. Вообще «пушкинский» раздел производит двойственное впечатление: с одной стороны, автор задается «детскими» вопросами, которые и задавать как-то не очень удобно (например, о соотношении романтизма и реализма у Пушкина), с другой стороны, в наивной обстоятельности анализа можно усмотреть что-то очень полезное даже самому изощренному пушкинисту. Иногда «детские» вопросы—самые трудные, а Раскольников пытается на них ответить. Здесь есть любопытные параллели (например, шемаханская царица и старуха-графиня), есть и простой пересказ разных точек зрения с минимальными собственными рассуждениями, но чувствуется, что автор пишет не «к случаю», а потому что ему самому интересно, ему самому занимательно. Общая идея, положенная в основу «пушкинского раздела», впрочем, новизной не отличается: синтез чувственного и духовного, рационалистического и религиозного в творчестве Пушкина—«одна из главных причин того, что в истории русской литературы и духовной жизни Пушкин занимает уникальное место» (с. 57).

Второй раздел связан с Лермонтовым, Гоголем, Чеховым. Статья, посвященная Герою нашего времени, поражает своей вторичностью, и то, что в пушкинском разделе казалось свежим взглядом на известные и даже избитые проблемы, здесь становится тусклым и вялым (например: «Не в этом ли противоречии между верой и безверием источник трагизма мировосприятия Лермонтова и конфликта между реалистическими и романтическими элементами в его творчестве?»—с. 176). То же можно сказать о «гоголевских» статьях—неблестящем «микроанализе» «поющих дверей» и слишком уж похожем на школьное сообщение разделе о жанре гоголевских Мертвых душ. Многословен и потому логически расплывчат анализ «Черного монаха» Чехова.

Зато третий раздел кажется мне заслуживающим внимания. Пушкинский элемент поэзии Есенина, тема секса в «Голом годе» Пильняка, концептуальное сопоставление Павла Власова и Андрея Находки, наконец, любопытные и совсем нетривиальные размышления над страницами Поднятой целины—все это производит впечатление хотя бы уже потому, что это серьезный анализ текстов вне их идеологической направленности. Ф. Раскольникова интересует, скорее, художественная доминанта каждого из них, и его небольшие исследования помогают иначе взглянуть на произведения, превратившиеся в читательском сознании в штампы.

Наконец, стоит сказать об адресате книги. Наверное, одно дело— писать для тех, кто изучает русскую словесность в общем курсе «зарубежной литературы». Совсем другое дело—русский читатель. И хотя статьи, собранные в книге Раскольникова, печатались в России, он не везде выдержал принцип адресности своего исследования. Создается впечатление, что автор сел между двух стульев—он не дотянул до планки серьезного российского литературоведения, но и не попал в разряд популяризаторов науки о литературе, поскольку ставил себе иные задачи. Настораживает и порой раздражает важный, спокойный и самоуверенный лекторский тон, несколько витиеватый стиль сообщений о хорошо известном («Между тем, если присмотреться к сюжету Мертвых душ, нельзя не заметить некоторых странностей, которые не укладываются в социологическую схему»—с. 202; «Все это вместе взятое не может не привести к выводу, что если Мертвые души и поэма, то по меньшей мере какая-то странная поэма, ибо она представляет собой нечто по форме близкое, а по существу противоположное великим образцам»—с. 203). Автор уверяет читателя, что стремился в книге избежать «эффектов самодемонстрирования» (с. 6). Может быть, как раз вот этого личного, яркого, неповторимого начала и не хватило Статьям о русской литературе.

Марина Загидуллина
Челябинский государственный университет